«В театр надо нырять, как в океан»

«В театр надо нырять, как в океан»

Эксклюзивное интервью народного артиста России Юрия Лаптева Виталию Филиппову

Юрий Лаптев: «В театр надо нырять, как в океан»

Исполнение в Капелле 1 марта Немецкого реквиема Иоганнеса Брамса, уникального в своем жанре произведения, стало одним из самых значимых событий сезона. В этом концерте принял участие исполнитель, которого без преувеличения можно причислить к элите мирового оперного искусства – народный артист России Юрий Лаптев, солист и режиссер оперной труппы Мариинского театра, профессор Санкт-Петербургской консерватории, ГИТИСа и МГУ, в прошлом – советник Президента России по вопросам культуры.

– Вы много лет сотрудничаете с Хором и Симфоническим оркестром Капеллы. Насколько им, по Вашему мнению, удается соответствовать той высокой планке, которая была установлена много веков назад еще в Придворной певческой Капелле?

 – Это одно из редких наслаждений для музыканта иметь возможность сотрудничать с коллективом Капеллы. Много именитых коллективов и много крупных имен, к сожалению, сохранились больше на афише, чем по сути своей. А Капелла, претерпев все превратности нашей современной истории, сохранила совершенно уникальный дух преемственности. Сегодня во время репетиции я думал о том, что через эту музыку, через этот коллектив я слышу голоса многовековой истории. Нить не прервалась, эти стены продолжают интонировать так же, как и раньше. Это, конечно, благодаря выдающимся музыкантам, которые стояли во главе Капеллы и после революции сохранили ее. Это благодаря Владиславу Александрович Чернушенко, который сколько лет уже борется за этот коллектив, и созидает, и окормляет его. Благодаря Александру Владиславовичу Чернушенко, который очень многого достиг. Ведь я помню времена, когда в Капелле не было оркестра. И вот историческая справедливость восторжествовала, и он здесь возродился. Я бы очень хотел, чтобы потенциал такого уникального явления, как Капелла, был раскрыт полностью. Если бы еще вернуть сюда образовательный сегмент, который всегда здесь присутствовал. Когда люди отсюда выходили не просто образованными, а имели «прививку» того гена, который культивировался здесь на протяжении столетий. Это отношение к музцированию, отношение к своему, не побоюсь этого слова, гражданскому служению. Хочется только пожелать мудрости нашим сильным мира сего, чтобы они еще больше черпали из этого колодца, еще больше дали возможность Капелле реализовать себя, тот гигантский потенциал, которым она обладает.   

– Для Капеллы исполнение Немецкого реквиема Брамса всегда большое событие. В чем для Вас особенность Немецкого реквиема как для слушателя и исполнителя?

 – Помимо того, что это удивительно красивая музыка, это произведение содержит в себе тексты очень значимые для каждого человека. Немецкий реквием заставляет человека задуматься и оценить то, что мы имеем, и то, что так легко потерять. Это произведение, которое вопреки лютеранской традиции возникло именно как потребность высказаться, как потребность выразить свои чувства и напомнить людям, что любая потеря, любая война это общая трагедия. Для исполнителя эта музыка требует хорошего понимания текста и эмоционального насыщения. Когда ты должен пережить это и выразить так, чтобы не выбиваться из общего строя произведения и, конечно, помнить о многовековых хоровых традициях Германии. Для солиста это, в какой-то степени, некий экзамен принимать участие в исполнении Немецкого реквиема.

 – Бытует мнение, что немецкий язык сложен для исполнителей, он не такой «певучий», как, скажем, итальянский или русский. Это, наверное, усложняет задачу для хора и солистов.

 – Я сталкивался с немецкими оперными коучами {“вокальными тренерами” – Примечание}, особенно когда мы работали в театре над оперой «Саломея», и они сказали: «Пойте, пожалуйста, больше легато, потому что мы этого просто не можем, а вы можете. Пойте мягко». Поэтому мне кажется, что как раз для характера музыки Немецкого реквиема этот текст очень созвучен. Мелодика немецкого языка в этом произведении совершенно меня не смущает.

– Что для Вас духовная музыка?

– Надо не забывать, что духовная музыка это изначально все-таки молитва, а не академическое произведение. Если ты готов к молитве, если ты готов к такому виду своего… даже не хочу сказать «творчества», а состояния, тогда достигается наилучший эффект. Духовная музыка позволяет певцу выразить себя не только через тот образ, который он интерпретирует в опере или романсе. В духовной музыке ты говоришь от себя. Очень важно, насколько ты будешь искренним, насколько ты отдашься божественной сути, которая заложена в эту музыку. Мне кажется, все духовные произведения ведутся рукой вышнего Творца, а композитор только доносит их до нас.

– Насколько способны современные вокалисты сочетать исполнительское мастерство и эмоциональность, насколько способны быть не только певцами, но и драматическими артистами?

– Я вам честно могу сказать, что, к сожалению, на уровне преподавания сейчас очень мало уделяется внимания тому, о чем поет человек. К сожалению, слушая весьма успешных певцов, которые не имеют никаких технических сложностей, мы видим, насколько мало у них интонационных красок, приближающих пение к эмоции, переживаемой персонажем, насколько мало оттенков и интонаций. Мы все куда-то бежим, спектакли делаются быстро. И иногда, просто включая старую запись, ты понимаешь, насколько мы спешим. Тогда каждая фраза была окрашена именно интонацией, которая необходима в данный момент. Гнев, сожаление, муки ревности, радость – это все преподносилось через голос. Сейчас этого нет. Сейчас поют чистенько, поют грамотно, иногда темпераментно. Но, если говорить честно, перевоплощение дано очень немногим музыкантам.

– Вы родились в музыкальной семье, и у Вас рано проявились музыкальные способности. Вы могли стать капелланином и оказаться в Хоровом училище имени Глинки при Капелле. Почему этого не случилось?

– Мой отец считал, что надо, не отвлекая меня от учебы, дать мне возможность вырасти в домашних условиях, чтобы я потом уже сам смог выбрать свой путь. Кроме того, он сам вышел из хора, он был певчим в Софии Киевской еще до революции. И он прекрасно помнил, что стадия мутаций голоса как раз попадает на последние годы обучения в училище, и это не всегда благополучно проходит для голоса. Он считал, что пусть уж мой голос спокойно «переломается», а потом либо появится, либо нет, как Бог даст. Наверное, именно поэтому я и не пошел в Капеллу. Но я все-таки появился здесь и очень рад этому.

– Ваш отец, знаменитый оперный певец Константин Николаевич Лаптев, народный артист СССР, солист Кировского театра, был еще и Вашим педагогом в Ленинградской консерватории. Каким учителем он был для Вас - строгим или, наоборот, «либеральным»?

– Мой папа был человек весьма строгий. Жизнь была настолько сложной, что выработала в нем такие черты характера. А строгость в преподавании… Когда я, например, в начале семестра, как и все, приходил записаться на время занятий, то отец мне всегда говорил: «Не волнуйся, я тебя уже записал. На 10 утра». Так что сами можете понять: все было достаточно строго и регламентировано, и поблажек мне не давали. Я очень хорошо понимаю детей, которые имеют какую-то известную фамилию в той сфере, в которой они пытаются себя найти. Тебя все время сравнивают с эталоном, а это твой родитель. Особенно такой высокий эталон, каким был мой папа. Всегда говорили: «Ну, вот это же папа, папа пел!» Все время был какой-то экзамен.

– Какие люди особенно на Вас повлияли, помимо Вашего отца? И должны ли вообще у начинающих музыкантов быть примеры для подражания, кумиры?

– Я считаю, что безусловно должен быть кумир, должен быть эталон, должна быть манера или школа, которой ты бы хотел соответствовать, в которой ты хотел бы существовать. Очень важно иметь такую путеводную нить. Сейчас, когда я занимаюсь со студентами, иногда вижу, что, занимаясь любимым делом, они не имеют представления, как это должно быть в идеале. У меня перед глазами был отец. И в дисциплине, и в отношении к профессии, и в качестве своей профессии. Я очень часто находился в Кировском театре, я слушал очень много музыки, мне было очень интересно. Я знал исполнителей из поколения моего отца. Я знал музыкантов оркестра, которые были ветеранами войны и которые, пройдя все трудности, не потеряли того детского восхищения музыкой, которую они всю жизнь играют. Я ловил то неподдельное восхищение и радость, с которыми они говорили о какой-то партии, каком-то небольшом нюансе оркестровки. Было действительно сообщество людей, которое жило этим. Конечно, было меньше соблазнов, конечно, люди не ездили за границу. Но тот взаимный интерес и ощущение единого творческого сгустка энергии на меня производили большое впечатление. Мне казалось, что в театр надо нырять, как в океан, а там ты уже можешь увидеть подлинные сокровища и красоты.

 – Как все эти годы Вам удается сочетать колоссальный объем режиссерской работы с артистической деятельностью?

– Трудно, но выхода другого нет. Меня очень интересует работа режиссера, она мне очень нравится, мне нравится работа педагога, мне нравится, когда мы вместе с артистом можем «вылепить» какой-то образ. Если человек начинает ощущать себя на сцене не просто музыкантом, а герцогом, либо думным дьяком, либо Фигаро, то, мне кажется, это очень ценно, такое проживание многих жизней. Очень интересно при созидании спектаклей вслушаться в музыку и услышать что-то свое, безусловно, не нарушая задачу, которую поставил композитор. Потому что, все «концепции» режиссера это все-таки горошина по сравнению с Монбланом гения автора.

– Опера сейчас это «элитарный» жанр, хотя в советские времена было очень много сделано для ее популяризации. Огромные тиражи пластинок, теле и радиотрансляции. Как, по-Вашему, воспринимает оперу современный человек, которому постоянно навязывается «клиповое мышление»?

– В советских комедиях неслучайно говорили: «Ария Хозе из оперы Бизе». Люди знали, что это такое, потому что везде висели радиоточки. Были радиотрансляции, школьников водили в театр. Опера имела шанс дойти до очень широкого круга слушателей, хотя бы дать им понять, что такой вид творчества существует. Сейчас опера – жанр просветительский. А опера, мне кажется, это вершина театрального искусства. Она сочетает в себе всё: драматическую игру, музыку, вокал, балет, сценографию, а сейчас это еще и современные технические возможности оформления спектакля. Это действительно сложный и дорогой вид искусства, который требует если не популяризации, то очень большой и серьезной поддержки. Когда я занимаюсь со студентами в ГИТИСе, я всегда говорю режиссерам: «Это должно быть понятно и интересно, чтобы человек ощутил, как совсем другие струны зазвучали в его душе. И ему снова захотелось бы испытать это состояние. Значит, мы должны добиться, чтобы слушатель, придя в оперу, точно знал, что он сюда вернется». А иногда он начинает просто смотреть на часы, потому что музыка ему дает одну информацию, на сцене происходит нечто совершенно другое, а текст вообще живет своей жизнью. Надо все-таки больше уважать и зрителя, и покойного автора, который уже не может встать и сказать свое слово.

–Вы инициатор и художественный руководитель уникального проекта «День России в мире» (Russian Day), в котором принимали участие Хор и Симфонический оркестр Капеллы. Как появилась эта идея?

– Идея родилась очень давно. Мне казалось, что надо продвигать такие инициативы, которые наполняли бы сутью наши новые государственные праздники. Проводился фестиваль мировых симфонических оркестров. У меня была задача пригласить в Москву на День России как можно больше выдающихся мировых коллективов, чтобы музыканты смогли увидеть современную Россию, встретиться с нашей публикой. И все крупнейшие дирижеры, которые приезжали, говорили нам: «Как вам повезло, что ваш Президент выделяет деньги на классическое искусство и такой уникальный фестиваль». Был такой же хоровой фестиваль в Петербурге. Также я предлагал сделать театральный фестиваль к Дню народного единства. А «День России в мире» появился из простой идеи: почему бы нам не основать такую традицию, когда 12 июня в крупнейших столицах, в лучших залах мира выступают наши ведущие коллективы и звучит русская музыка. «Русский день». Мы же знаем, например, теперь День святого Патрика, хотя мы к Ирландии никакого отношения не имеем. День святого Валентина к нам пришел. А почему бы не сделать во всем мире «Русский день», чтобы все его знали? Это диалог культур. Я общался с представителями Министерства иностранных дел, они говорили: «Нам это очень нужно!» Потому что какая бы ни была политическая ситуация, но когда человек приходит и слушает Чайковского, он уже по-другому воспринимает слово «Россия». Классическое искусство говорит о том, что все ценности у нас одинаковые. К счастью, нашелся фонд «Классика», который заинтересовался этим, и фактически на частные деньги столько лет делался этот проект.

– Вы, наверное, обратили внимание, что на концертах в зале Капеллы становится все больше молодых лиц. Как, по Вашему мнению, нужно привлекать молодое поколение на концерты классической музыки?

– Почему молодежь приходит в филармонические залы, в театры? То, что предлагает нам массовое вещание, заставляет человека, объевшегося всего этого, искать что-то новое, где он может почерпнуть больше духовной информации. Где будет работать душа. Мне кажется, это и влечет молодежь. Нужно дать им возможность узнать, что это есть. Проводить променад-концерты, концерты open air, на открытом воздухе. Пусть человек спешит домой, но он должен остановиться, услышать, посмотреть. Уверяю вас, двум из десяти эта музыка западет в душу и они еще раз захотят ее услышать.

Интервью взял Виталий Филиппов.